Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

саратовская епархия, православие, афон, Инок Аркадий

Из воспоминаний детей эмигрантов


"Я так узнала революцию. В маленький домик бросили бомбу. Я побежала туда. Всё осыпалось. В углу лежала женщина. Рядом её сын с оторванными ногами. Я сразу сообразила, что нужно делать, так как увлекалась скаутизмом. Я послала маленького брата за извозчиком, перевязала раненых, как могла, и увидела рядом большой короб. Открыла. Там была масса маленьких цыплят. Боже, что это за прелесть! Я успела их погладить и всех перецеловать".

“К нам пришла инспектриса с заплаканным лицом и сказала нам, что мы должны оставить здание. Забрав часть моих вещей - взять все было не по силам десятилетнему ребенку, - я вышла на улицу. Это было перед Пасхой. На улице было холодно. Адрес матери я знала, но дойти сама не могла. Я шла и плакала. - “Чего ревёшь?” - раздался надо мной грубый голос. Я остановилась и с изумлением смотрела на незнакомое мне, красное, пьяное лицо. К такому обращению я не привыкла и не могла ещё прийти в себя. - “Ну?” - толкнул он меня. - “Нас прогнали большевики” - захлебываясь от слёз, проговорила я. Злой хохот потряс тело большевика. - “Так вам и надо, ишь буржуёнок! Порасстрелять бы вас всех”. - Вокруг нас образовалась толпа, я стала плакать сильнее. Вдруг я почувствовала, что меня кто-то поднял на руки. Я оглянулась. На меня смотрело приятное добродушное лицо мужчины. Узнав мой адрес, он понес меня домой”.

Collapse )

саратовская епархия, православие, афон, Инок Аркадий

Николай II: один за всех и все против одного


Император Николай II почти в одиночку, с немногими верными, 20 лет удерживал Российскую империю от падения. Но силы человеческие не беспредельны.

Столыпин как-то сказал: «Сперва гражданин, а потом гражданственность. А у нас обыкновенно думают наоборот». В отношении монархии это правило тем более непреложно: народ с монархическим религиозным правосознанием создает монархию, никак не наоборот. Спор «о курице и яйце» - что первее, тут неуместен. Царство не возникает из ничего. Особенно христианское, прорастающее из веры во Вседержителя, чьей волей поставляются на престоле цари. Когда же в народе отмирает религиозное начало, тогда перестает работать формула «повиноваться верховной воле царя не только за страх, но и за совесть Сам Бог повелевает», - и рушится трон. Когда подданные отказываются быть опорой монархической государственной конструкции, монарх один не в силах долго нести это бремя. Вот что такое царствование Николая II.

Collapse )

саратовская епархия, православие, афон, Инок Аркадий

Страшные кончины богоборцев


ВОЛЬТЕР всю жизнь боролся с религией, с Богом. Однако последняя ночь его жизни была ужасной. Он умолял врача: «Заклинаю вас, помогите мне, я дам вам половину своего имущества, если вы продлите мою жизнь хотя бы на шесть месяцев, если же нет, то я пойду в ад и вы последуете туда же». Он хотел пригласить священника, но его свободомыслящие друзья не позволили это сделать. Вольтер умирая кричал: «Я покинут Богом и людьми. Я пойду в ад. О, Христос! О, Иисус Христос».

Collapse )

саратовская епархия, православие, афон, Инок Аркадий

Как влияет оккультизм на психику людей

Оккультизм и психическое здоровье

Еще лет двадцать назад в церковных кругах преобладало недоверие к психиатрии и мнение, что чуть ли не любая шизофрения – это беснование. «Какие таблетки? Только отчитка!» Сейчас вошло в моду психологическое чтение, и маятник качнулся в обратную сторону. В церковных кругах, и даже на ответственных постах в нашей Церкви, можно встретить людей, придерживающихся точки зрения, что источник психических болезней в основном физиологический. «Какая исповедь? Только таблетки!»

Понятно, что правильное решение вопроса о происхождении болезни дает возможность более успешно ее лечить. Если болезнь связана с грехом, то очевидно, что одними таблетками ее не вылечить: таблетки не действуют против греха. Но роль греха здесь многими, даже церковными деятелями, отрицается.

Я пытался прояснить этот вопрос для себя, беседуя с нашими известными православными психиатрами, но получил более чем уклончивые ответы. Может быть, и есть православные ученые, которые пришли к определенным выводам, но в открытых источниках исследований на эту тему я не нашел.

Поэтому хочу поделиться собственными наблюдениями, имеющими отношение к этой теме. Они могут пролить свет по крайней мере на часть ситуаций. Как психологу мне приходится иметь дело с большим количеством психически больных людей. Более всего я встречаю их в своем антиоккультном проекте zagovor.ru и антисуицидном проекте pobedish.ru. Каждый из этих проектов является крупнейшим в своей сфере. Первый из них в лучшие времена посещало 5 тыс. человек в день, а второй посещает 15 тыс. ежедневно, что позволяет видеть не отдельные случаи, а общие закономерности. Не претендую на научность и глубину моих наблюдений, но логика позволяет сделать простые выводы. Или хотя бы выдвинуть гипотезы.

Последствия оккультизма

Collapse )

саратовская епархия, православие, афон, Инок Аркадий

На Украине создали для детей шокирующую компьютерную игру

Хотите стать надзирателем нацистского концлагеря смерти? Убивать заключенных, пытать их, травить газом? Такое предложение сделали на Украине своим пользователям создатели компьютерной игры «Цена свободы». Создавшая ее компания «Алиенс Гэймз» предлагает юному поколению украинцев поиграть – как за узников Освенцима, так и за эсэсовцев-охранников. Задача первых – спастись, задача вторых – уничтожать заключенных.

Хотя, впрочем, чему здесь удивляться? Ведь сегодня на Украине уже не «понарошку», на экране компьютера, а в подвалах СБУ и в самом деле зверски пытают и убивают пленников, а тех, кто не согласен с киевским режимом или просто говорит о том, что ему не по вкусу, бросают в застенки. Как, например, томится в них журналист Кирилл Вышинский. А вот теперь стали готовить к роли палачей и детей…

О появлении такой кощунственной «игры» стало известно в результате скандала, вспыхнувшего в Польше, где прокуратура начала ее проверку. По сценарию, действие происходит в Освенциме – нацистском лагере смерти Аушвиц-Биркенау. Геймерам предлагается почувствовать себя надзирателями.

По данным польской газеты «Речь Посполита», в игре задействованы сцены отбора пленных, а также индивидуальные и массовые казни.

С жалобой в надзорный орган обратился президент Польского института национальной памяти Ярослав Шарек. Поляков, впрочем, возмутил не столько сам факт украинских игр в нацистских палачей, а то обстоятельство, что в презентационном трейлере игры прозвучали фразы: «польские концентрационные лагеря», «где честь этого великого польского народа?», «польские собаки» и т.п.

Вместе с тем на самой Украине вообще не видят в появлении такой кощунственной «игры» ничего особенного. Так один из разработчиков «Цены свободы» Дмитрий Дыбин из Одессы, заявил в беседе с корреспондентом РИА Новости, что, мол, «это ведь не противозаконно. Игры выходят со свастиками, и можно играть за нацистов». И признался, что на Украине «очень многие играют за Третий рейх».

По его словам, перед запуском проекта компания провела на Украине опрос, и оказалось, что среди нынешних обитателей «незалежной» «желающих (играть за эсэсовцев) оказалось полно. Особенно девушек. Желающих играть за зло».

Впрочем, как видно, все-таки поняв, что проговорился, Дыбин стал юлить, делать вид, что вообще не понимает, почему поднялось «столько шума». «Не нравится – не играйте, но не пишите в прокуратуру. Разве можно так убивать творческих людей? Я просто хотел сделать игру с уникальным и крутым геймплеем», – оправдывался Дыбин.

Однако он вовсе не «пионер» в области создания таких кощунственных игр на «незалежной». Недавно Институт национальной памяти Украины создал настольную игру для детей и подростков про Украинскую повстанческую армию (запрещена в РФ). В сообщении его пресс-службы говорилось, что презентация игры под названием «УПА – ответ непокорного народа» готовится в рамках фестиваля «История: UA».

«Кроме учебных материалов, которые углубляют знания о борьбе Украинской повстанческой армии против врагов, игра даёт возможность детям и подросткам почувствовать себя настоящими командирами повстанцев», – заявили в институте.

Так что – сначала игра в палачей-бандеровцев, а теперь уже – и гитлеровских палачей.

Напомним, что в концлагере Освенцим (Аушвиц-Биркенау) в годы Второй мировой войны находились свыше четырех миллионов человек – поляков, евреев, советских граждан. Людей в лагере травили в газовых камерах, а затем сжигали в печах крематориев. В Освенциме чудовищные эксперименты над людьми проводил Йозеф Менгеле. Красная армия освободила Освенцим 27 января 1945 года. Эту дату ООН установила как Международный день памяти жертв Холокоста.

Впрочем, и на Украине у многих появление такой игры вызвало возмущение. Сопредседатель фракции «Оппозиционный блок» Александр Вилкула заявил, что получает много писем:
«Люди в ярости от того, к чему, в конце концов, привела политика переписывания истории…
Игры с историей приводят не только к появлению таких чудовищных компьютерных игр. Я выступал и выступаю против фальсификаций, потому что замена местами добра и зла, прежде всего, сеет хаос в головах молодежи.
Нельзя в угоду политической конъюнктуре группки людей, которая дорвалась до власти, забывать о колоссальных жертвах, которые понес наш народ и вся Европа в борьбе с фашизмом», – заявил политик.

Российский писатель-фантаст Сергей Лукьяненко, по чьим произведениям тоже разрабатывали компьютерные игры, в комментарии СМИ выразил мнение, что «есть границы, которые нельзя переходить даже в игре».
«Можно по прошествии лет делать игры, в которых геймеры принимают разные стороны в войне, включая и гитлеровскую Германию. Это уже история. Но играть за убийц, а не за солдат, играть за надзирателей лагеря смерти – это за гранью. Это для людей с садистскими наклонностями», – считает писатель.

Лукьяненко подчеркнул, что всегда выступал против ограничений творчества. «Но здесь могу лишь развести руками. Если не срабатывают моральные тормоза у людей, то должны действовать государственные механизмы», – полагает он. И задается вопросом: «Если страна, где живут разработчики таких игр, лишь называет себя цивилизованной, кто может им помешать?».

«Еще плодоносить способно чрево, которое вынашивало гада…», – пророчески предупреждал Бертольд Брехт в своей пьесе «Карьера Артура Уи» после разгрома фашизма. И вот «гад», похоже, возродился.

На Украине фашизмом восторгаются уже не только отморозки нацбатальонов, убивающие мирных жителей Донбасса, там не только маршируют с факелами и прославляют ветеранов войск СС и бандеровцев, но ему посвящают даже компьютерные игры для детей, фактически предлагая им готовить себя к роли палачей.

Не менее поразительно еще и другое. Несмотря на то, что разработчики игры – украинцы, в Польше ее появление почему-то назвали «провокацией России». Об этом, в частности, заявил польский журналист Войцех Выбрановский. Его поддержал депутат польского сейма Йозеф Бринкус, сообщивший, что «хотя официальным производителем игры является компания украинская, ее действительные авторы – россияне», не приведя при этом, конечно, никаких доказательств.

Как в Польше пришли к такому абсурдному выводу, хотя даже сам Дыбин отрицает какую бы то ни было связь создателей игры с Россией, догадаться не так уж трудно. В Варшаве, как и на Украине, русофобские выпады сегодня «в тренде».

саратовская епархия, православие, афон, Инок Аркадий

Как умирают священники

Мне никогда не забыть, как однажды по вызову наша бригада приехала к пожилому священнику, которого свалил инфаркт. Он лежал на кровати в тёмно-синем подряснике с небольшим крестом в руках. Объективные данные говорили о кардиогенном шоке. Давление крайне низкое. Больной был бледен, с холодным липким потом, сильнейшими болями.

При этом внешне не просто спокоен, а АБСОЛЮТНО спокоен и невозмутим.

И в этом спокойствии не было никакой натяжки, никакой фальши. Мало того. Меня поразил первый же заданный им вопрос. Он спросил: «Много вызовов? Вы, наверное, ещё и не обедали?» И обращаясь к своей жене, продолжил: «Маша, собери им что-нибудь покушать». Далее пока мы снимали кардиограмму, вводили наркотики, ставили капельницу, вызывали «на себя» специализированную реанимационную бригаду, он интересовался, где мы живём, долго ли добираемся до работы. Спросил слабым голосом, сколько у нас с фельдшером детей и сколько им лет.

Он беспокоился о нас, интересовался нами, не выказывая и капли страха, пока мы проводили свои манипуляции, пытаясь облегчить его страдания. Он видел наши озабоченные лица, плачущую жену, слышал, как при вызове специализированной бригады звучало слово «инфаркт». Он понимал, что с ним происходит. Я был потрясён таким самообладанием.

Через пять минут его не стало.

Странное, не покидающее до настоящего времени чувство вызвала во мне эта смерть. Потому что чаще всего всё бывает вовсе не так. Страх парализует волю больных. Они думают только о себе и своём состоянии, прислушиваются к изменениям в организме, до последнего вздоха цепляются за малейшую возможность жить. Всё что угодно, но лишь бы жить.

В квартирах, где нет места иконам и крестам, но зато есть плазменная панель во всю стену, где в передней просят надеть целлофановые бахилы, несмотря на тяжёлое состояние больного, вообще, бывает, разыгрываются «истерики последней минуты». Со стонами, метанием по постели, хватанием за руки, заглядыванием в глаза, беспрестанным переспрашиванием о своём положении и его прогнозе с целью поймать во взгляде врача, его голосе, словах хоть какую-то призрачную надежду на чудо исцеления.

Такие больные перед впадением в бессознательное, предагональное состояние просто «измочаливают» родных и окружающих своим страхом. Медики чувствуют себя после такого неудачного исхода обессиленными. Но не потому, что не смогли оказать помощь в полном объёме и спасти пациента. Опустошённость и потерянность испытываешь оттого, что смерть здесь победила человека.

А вот после смерти того священника до сих пор, как ни странно, во мне живёт чувство тихой радости. Там смерть не одержала победу. И когда я «прокручиваю» в памяти 2–3 подобных случая из моей практики, сам собой возникает вопрос: «Смерть, где твоё жало?»


саратовская епархия, православие, афон, Инок Аркадий

«Живыми вам из Киева не уйти!» — украинский военный участникам Крестного хода за МИР

Приближающийся к Киеву Всеукраинский Крестный ход за мир на Украине заставляет нервничать так называемых украинских патриотов, «волонтеров» и «атошников», как они сами себя называют. Так, в киевском медиацентре состоялся брифинг, адресованный православным Украины и участникам Крестного хода.

Основным посылом брифинга было «Живыми вам не уйти!»Нужно понимать, что медиацентр — это вполне официальный медиахаб, где трибуну получить могут только те, кто идет в фарватере сегодняшней киевской политики.Первым выступал военнослужащий, который представился как «Птах».

«Все мы знаем, что это за ход и кто там идет. У нас расставлены патрули вокруг Киева, состоящие из военных, бывших „атошников“. Впрочем, все мы знаем, что бывших „атошников“ не бывает», — начинает он.

«Вас видят отовсюду, каждый ваш шаг мы видим», — продолжает военный.




Collapse )

саратовская епархия, православие, афон, Инок Аркадий

Сестры Романовы – вот скромное звание Высочайших Сестер

«Я  хочу написать несколько строк  в воспоминание о последней  Государыне Земли Русской и  Ее Детях, – написать о Них  не как о Коронованных Особах, а просто как о людях, с Которыми я сталкивался близко в течение года с лишним в лазарете, где работали Государыня и две Ее старшие Дочери – Ольга и Татьяна. Сестры Романовы – вот скромное звание Высочайших Сестер в списках медицинского персонала лазарета.

В  Собственный Ее Величества лазарет  меня привезли с фронта 3 февраля  1916 года тяжело раненого: одна моя нога была совсем раздроблена, а другая сильно ранена в колено. Да, это  был лазарет Государыни. Лазарет,  созданный по Ее мысли, поддерживаемый  Ее заботами и деньгами. Во  главе лазарета стоял доктор  медицины княжна Вера Игнатьевна  Гедройц – прекрасный хирург  и хороший скрипач, впоследствии  расстрелянная большевиками. Ее  ассистентом был совсем простой  земский врач. Сестры милосердия  большей частью были тоже нетитулованные, кроме графини Н. А. Рейшах-Рит. Делопроизводство, например, вел совсем малограмотный латыш. Несколько позже, в Евпатории и в Севастополе, мне не раз приходилось слышать: – А, наверное, чтобы  попасть в этот лазарет, требовалась  большая протекция, а вы, конечно, Шефского полка? Почему-то про Собственный Ее Величества лазарет думали, что туда могут попасть только титулованные, вроде князей, шефских и т. д. Конечно, это было большое заблуждение. Поэтому в ответ спрашивавшему я, улыбаясь, отвечал: – Я не Шефского полка: я самый обыкновенный офицер пулеметной команды 10-го Кубанского пластунского батальона. А протекция, чтобы попасть  в Собственный Ее Величества лазарет, требуется действительно очень  большая. Для этого нужно быть только … тяжело раненым. И  действительно, главный контингент  раненых лазарета составляли  пехотинцы, реже – других родов  оружия, еще реже гвардейцы и  совсем редко титулованные. Я  уже сказал, Собственный Ее Величества  лазарет находился под Высоким  покровительством не только по  имени. Он в буквальном смысле  был лазаретом Государыни, в котором  работала Сама Императрица и две Ее старшие Дочери, – работали как самые простые, обыкновенные и милые сестры милосердия.

Никогда  не позабуду впечатления от  первой встречи с Государыней. О  том, что Государыня прибудет  в лазарет после Своей сердечной болезни и трехмесячного отсутствия нам, раненым лазарета, было известно заранее. Ее приезд я ждал с нетерпением и волновался ужасно. Но помню – над всеми другими чувствами во мне господствовало любопытство. Личность Государыни в моем сознании связывалась с необычайным блеском и великолепием.

И  что же? Если бы не моя палатная  сестра, сопровождавшая Государыню  и сказавшая при входе в  палату: «А вот, Ваше Величество, наш новый раненый, прапорщик  С. П. Павлов», – я бы так  и не узнал Государыни: так  разительно не сходилось мое  представление о Ее личности  с действительностью.

Предо  мной стояла высокого роста,  стройная Дама лет 50, в простом  сереньком костюме сестры и  в белой косынке. Государыня  ласково поздоровалась со мной  и расспросила меня, где я ранен,  в каком деле и на каком фронте. Чуть-чуть волнуясь, я ответил на все Ее вопросы, не спуская глаз с Ее лица. Почти классически правильное, лицо это в молодости, несомненно, было красиво, очень красиво, но красота эта, очевидно, была холодной и безстрастной. И теперь еще, постаревшее от времени и с мелкими морщинками около глаз и уголков губ, лицо это было очень интересно, но слишком строго и слишком задумчиво. Я так и подумал: какое правильное, умное, строгое и энергичное лицо.

Collapse )
саратовская епархия, православие, афон, Инок Аркадий

Как умирают безбожники

Однажды, группа учёных провела исследование: что говорили перед своей смертью знаменитые безбожники Ницше и М. Монро, Ленин и Вольтер.. О чём «шутил» инженер построивший Титаник и в чём был уверен идол поп. музыки Леннон. Результаты оказались любопытными…

ФРИДРИХ НИЦШЕ :
Сошел с ума. Умер лая в железной клетке

ВОЛЬТЕР — великий насмешник.
У него был ужасный конец. Всю ночь кричал о помиловании. Его медсестра говорила:
«За все деньги Европы не желала бы видеть такую смерть, какая была у Вольтера — смерть неверующего»

ДАВИД ХЬЮМ — атеист.
Перед смертью постоянно кричал:
«Я нахожусь в пламени!»
Его отчаяние было ужасным…

НАПОЛЕОН — император.
Его лечащий врач писал: «Император умер в одиночестве, всеми оставленный. Его предсмертная борьба была ужасной…».

КАРЛ IX:
«Я погиб. Я это ясно сознаю».

ГОББС — английский философ:
«Я стою перед страшным прыжком во тьму».

ВОЛЬФГАНГ ГЁТЕ:
«Больше света!»

ЛЕНИН :
Умер, будучи помрачен в рассудке.
Просил у стола, стульев прощение за свои грехи…
Как это странно для человека, который был для миллионов людей вождём и идеалом…

ЯГОДА — глава советской тайной полиции:
«Должен быть Бог. Он наказывает меня за мои грехи».

ЗИНОВЬЕВ — соратник Ленина,
расстрелянный по приказу Сталина.
«Слушай, Израиль, Господь наш Бог есть единый Бог», —
вот последние слова одного из руководителей атеистического государства.

УИНСТОН ЧЕРЧИЛЛЬ — английский премьер-министр времён Второй мировой войны:
«Какой же я безумец!»

ЯРОСЛАВСКИЙ — президент атеистического интернационального движения: «Прошу, сожгите все мои книги. Посмотрите на Святого! Он ждет меня уже давно. Он здесь!»

Collapse )


саратовская епархия, православие, афон, Инок Аркадий

“ДОРОГАЯ МОЯ, ЛЮБИМАЯ ДОЧЕНЬКА…”

images“Ехали много суток… Вышли с девочками на какой-то станции с ведром, чтобы воды набрать. Оглянулись и ахнули: один за одним шли составы, и там одни девушки. Поют. Машут нам – кто косынками, кто пилотками. Стало понятно: мужиков не хватает, полегли они, в земле. Или в плену. Теперь мы вместо них… Мама написала мне молитву. Я положила ее в медальон. И помогло – я вернулась домой. Я перед боем медальон целовала…”

………………………………………………………

“Один раз ночью разведку боем на участке нашего полка вела целая рота. К рассвету она отошла, а с нейтральной полосы послышался стон. Остался раненый. “Не ходи, убьют, – не пускали меня бойцы, – видишь, уже светает”. Не послушалась, поползла. Нашла раненого, тащила его восемь часов, привязав ремнем за руку. Приволокла живого. Командир узнал, объявил сгоряча пять суток ареста за самовольную отлучку. А заместитель командира полка отреагировал по-другому: “Заслуживает награды”. В девятнадцать лет у меня была медаль “За отвагу”. В девятнадцать лет поседела. В девятнадцать лет в последнем бою были прострелены оба легких, вторая пуля прошла между двух позвонков. Парализовало ноги… И меня посчитали убитой… В девятнадцать лет… У меня внучка сейчас такая. Смотрю на нее – и не верю. Дите!”

…………………………………………………………………….

“И когда он появился третий раз, это же одно мгновенье – то появится, то скроется, – я решила стрелять. Решилась, и вдруг такая мысль мелькнула: это же человек, хоть он враг, но человек, и у меня как-то начали дрожать руки, по всему телу пошла дрожь, озноб. Какой-то страх… Ко мне иногда во сне и сейчас возвращается это ощущение… После фанерных мишеней стрелять в живого человека было трудно. Я же его вижу в оптический прицел, хорошо вижу. Как будто он близко… И внутри у меня что-то противится… Что-то не дает, не могу решиться. Но я взяла себя в руки, нажала спусковой крючок… Не сразу у нас получилось. Не женское это дело – ненавидеть и убивать. Не наше… Надо было себя убеждать. Уговаривать…”

“И девчонки рвались на фронт добровольно, а трус сам воевать не пойдет. Это были смелые, необыкновенные девчонки. Есть статистика: потери среди медиков переднего края занимали второе место после потерь в стрелковых батальонах. В пехоте. Что такое, например, вытащить раненого с поля боя? Я вам сейчас расскажу… Мы поднялись в атаку, а нас давай косить из пулемета. И батальона не стало. Все лежали. Они не были все убиты, много раненых. Немцы бьют, огня не прекращают. Совсем неожиданно для всех из траншеи выскакивает сначала одна девчонка, потом вторая, третья… Они стали перевязывать и оттаскивать раненых, даже немцы на какое-то время онемели от изумления. К часам десяти вечера все девчонки были тяжело ранены, а каждая спасла максимум два-три человека. Награждали их скупо, в начале войны наградами не разбрасывались. Вытащить раненого надо было вместе с его личным оружием. Первый вопрос в медсанбате: где оружие? В начале войны его не хватало. Винтовку, автомат, пулемет – это тоже надо было тащить. В сорок первом был издан приказ номер двести восемьдесят один о представлении к награждению за спасение жизни солдат: за пятнадцать тяжелораненых, вынесенных с поля боя вместе с личным оружием – медаль “За боевые заслуги”, за спасение двадцати пяти человек – орден Красной Звезды, за спасение сорока – орден Красного Знамени, за спасение восьмидесяти – орден Ленина. А я вам описал, что значило спасти в бою хотя бы одного… Из-под пуль…”

[Spoiler (click to open)]
[Spoiler (click to open)]“Что в наших душах творилось, таких людей, какими мы были тогда, наверное, больше никогда не будет. Никогда! Таких наивных и таких искренних. С такой верой! Когда знамя получил наш командир полка и дал команду: “Полк, под знамя! На колени!”, все мы почувствовали себя счастливыми. Стоим и плачем, у каждой слезы на глазах. Вы сейчас не поверите, у меня от этого потрясения весь мой организм напрягся, моя болезнь, а я заболела “куриной слепотой”, это у меня от недоедания, от нервного переутомления случилось, так вот, моя куриная слепота прошла. Понимаете, я на другой день была здорова, я выздоровела, вот через такое потрясение всей души…”

…………………………………………

“Меня ураганной волной отбросило к кирпичной стене. Потеряла сознание… Когда пришла в себя, был уже вечер. Подняла голову, попробовала сжать пальцы – вроде двигаются, еле-еле продрала левый глаз и пошла в отделение, вся в крови. В коридоре встречаю нашу старшую сестру, она не узнала меня, спросила: “Кто вы? Откуда?” Подошла ближе, ахнула и говорит: “Где тебя так долго носило, Ксеня? Раненые голодные, а тебя нет”. Быстро перевязали голову, левую руку выше локтя, и я пошла получать ужин. В глазах темнело, пот лился градом. Стала раздавать ужин, упала. Привели в сознание, и только слышится: “Скорей! Быстрей!” И опять – “Скорей! Быстрей!” Через несколько дней у меня еще брали для тяжелораненых кровь”.

“Мы же молоденькие совсем на фронт пошли. Девочки. Я за войну даже подросла. Мама дома померила… Я подросла на десять сантиметров…”

……………………………………

“Организовали курсы медсестер, и отец отвел нас с сестрой туда. Мне – пятнадцать лет, а сестре – четырнадцать. Он говорил: “Это все, что я могу отдать для победы. Моих девочек…” Другой мысли тогда не было. Через год я попала на фронт…”

……………………………………

“У нашей матери не было сыновей… А когда Сталинград был осажден, добровольно пошли на фронт. Все вместе. Вся семья: мама и пять дочерей, а отец к этому времени уже воевал…”

………………………………………..

“Меня мобилизовали, я была врач. Я уехала с чувством долга. А мой папа был счастлив, что дочь на фронте. Защищает Родину. Папа шел в военкомат рано утром. Он шел получать мой аттестат и шел рано утром специально, чтобы все в деревне видели, что дочь у него на фронте…”

……………………………………….

“Помню, отпустили меня в увольнение. Прежде чем пойти к тете, я зашла в магазин. До войны страшно любила конфеты. Говорю:
- Дайте мне конфет.
Продавщица смотрит на меня, как на сумасшедшую. Я не понимала: что такое – карточки, что такое – блокада? Все люди в очереди повернулись ко мне, а у меня винтовка больше, чем я. Когда нам их выдали, я посмотрела и думаю: “Когда я дорасту до этой винтовки?” И все вдруг стали просить, вся очередь:
- Дайте ей конфет. Вырежьте у нас талоны.
И мне дали”.

…………………………………………..

“Уезжала я на фронт материалисткой. Атеисткой. Хорошей советской школьницей уехала, которую хорошо учили. А там… Там я стала молиться… Я всегда молилась перед боем, читала свои молитвы. Слова простые… Мои слова… Смысл один, чтобы я вернулась к маме и папе. Настоящих молитв я не знала, и не читала Библию. Никто не видел, как я молилась. Я – тайно. Украдкой молилась. Осторожно. Потому что… Мы были тогда другие, тогда жили другие люди. Вы – понимаете?”

“Формы на нас нельзя было напастись: всегда в крови. Мой первый раненый – старший лейтенант Белов, мой последний раненый – Сергей Петрович Трофимов, сержант минометного взвода. В семидесятом году он приезжал ко мне в гости, и дочерям я показала его раненую голову, на которой и сейчас большой шрам. Всего из-под огня я вынесла четыреста восемьдесят одного раненого. Кто-то из журналистов подсчитал: целый стрелковый батальон… Таскали на себе мужчин, в два-три раза тяжелее нас. А раненые они еще тяжелее. Его самого тащишь и его оружие, а на нем еще шинель, сапоги. Взвалишь на себя восемьдесят килограммов и тащишь. Сбросишь… Идешь за следующим, и опять семьдесят-восемьдесят килограммов… И так раз пять-шесть за одну атаку. А в тебе самой сорок восемь килограммов – балетный вес. Сейчас уже не верится…”

………………………………………

“Вернулась с войны седая. Двадцать один год, а я вся беленькая. У меня тяжелое ранение было, контузия, я плохо слышала на одно ухо. Мама меня встретила словами: “Я верила, что ты придешь. Я за тебя молилась день и ночь”. Брат на фронте погиб. Она плакала: “Одинаково теперь – рожай девочек или мальчиков”.

……………………………………..

“В восемнадцать лет на Курской Дуге меня наградили медалью “За боевые заслуги” и орденом Красной Звезды, в девятнадцать лет – орденом Отечественной войны второй степени. Когда прибывало новое пополнение, ребята были все молодые, конечно, они удивлялись. Им тоже по восемнадцать-девятнадцать лет, и они с насмешкой спрашивали: “А за что ты получила свои медали?” или “А была ли ты в бою?” Пристают с шуточками: “А пули пробивают броню танка?” Одного такого я потом перевязывала на поле боя, под обстрелом, я и фамилию его запомнила – Щеголеватых. У него была перебита нога. Я ему шину накладываю, а он у меня прощения просит: “Сестричка, прости, что я тебя тогда обидел…”

…………………………………………

“Она заслонила от осколка мины любимого человека. Осколки летят – это какие-то доли секунды… Как она успела? Она спасла лейтенанта Петю Бойчевского, она его любила. И он остался жить. Через тридцать лет Петя Бойчевский приехал из Краснодара и нашел меня на нашей фронтовой встрече, и все это мне рассказал. Мы съездили с ним в Борисов и разыскали ту поляну, где Тоня погибла. Он взял землю с ее могилы… Нес и целовал… Было нас пять, конаковских девчонок… А одна я вернулась к маме…”

……………………………………………

“Был организован Отдельный отряд дымомаскировки, которым командовал бывший командир дивизиона торпедных катеров капитан-лейтенант Александр Богданов. Девушки, в основном, со средне-техническим образованием или после первых курсов института. Наша задача – уберечь корабли, прикрывать их дымом. Начнется обстрел, моряки ждут: “Скорей бы девчата дым повесили. С ним поспокойнее”. Выезжали на машинах со специальной смесью, а все в это время прятались в бомбоубежище. Мы же, как говорится, вызывали огонь на себя. Немцы ведь били по этой дымовой завесе…”

“Перевязываю танкиста… Бой идет, грохот. Он спрашивает: “Девушка, как вас зовут?” Даже комплимент какой-то. Мне так странно было произносить в этом грохоте, в этом ужасе свое имя – Оля”.

………………………………………

“И вот я командир орудия. И, значит, меня – в тысяча триста пятьдесят седьмой зенитный полк. Первое время из носа и ушей кровь шла, расстройство желудка наступало полное… Горло пересыхало до рвоты… Ночью еще не так страшно, а днем очень страшно. Кажется, что самолет прямо на тебя летит, именно на твое орудие. На тебя таранит! Это один миг… Сейчас он всю, всю тебя превратит ни во что. Все – конец!”

…………………………………….

“И пока меня нашли, я сильно отморозила ноги. Меня, видимо, снегом забросало, но я дышала, и образовалось в снегу отверстие… Такая трубка… Нашли меня санитарные собаки. Разрыли снег и шапку-ушанку мою принесли. Там у меня был паспорт смерти, у каждого были такие паспорта: какие родные, куда сообщать. Меня откопали, положили на плащ-палатку, был полный полушубок крови… Но никто не обратил внимания на мои ноги… Шесть месяцев я лежала в госпитале. Хотели ампутировать ногу, ампутировать выше колена, потому что начиналась гангрена. И я тут немножко смалодушничала, не хотела оставаться жить калекой. Зачем мне жить? Кому я нужна? Ни отца, ни матери. Обуза в жизни. Ну, кому я нужна, обрубок! Задушусь…”

………………………………………

“Там же получили танк. Мы оба были старшими механиками-водителями, а в танке должен быть только один механик-водитель. Командование решило назначить меня командиром танка “ИС-122″, а мужа – старшим механиком-водителем. И так мы дошли до Германии. Оба ранены. Имеем награды. Было немало девушек-танкисток на средних танках, а вот на тяжелом – я одна”.

“Нам сказали одеть все военное, а я метр пятьдесят. Влезла в брюки, и девочки меня наверху ими завязали”.

…………………………………..

“Пока он слышит… До последнего момента говоришь ему, что нет-нет, разве можно умереть. Целуешь его, обнимаешь: что ты, что ты? Он уже мертвый, глаза в потолок, а я ему что-то еще шепчу… Успокаиваю… Фамилии вот стерлись, ушли из памяти, а лица остались… ”

…………………………………

“У нас попала в плен медсестра… Через день, когда мы отбили ту деревню, везде валялись мертвые лошади, мотоциклы, бронетранспортеры. Нашли ее: глаза выколоты, грудь отрезана… Ее посадили на кол… Мороз, и она белая-белая, и волосы все седые. Ей было девятнадцать лет. В рюкзаке у нее мы нашли письма из дома и резиновую зеленую птичку. Детскую игрушку…”

……………………………….

“Под Севском немцы атаковали нас по семь-восемь раз в день. И я еще в этот день выносила раненых с их оружием. К последнему подползла, а у него рука совсем перебита. Болтается на кусочках… На жилах… В кровище весь… Ему нужно срочно отрезать руку, чтобы перевязать. Иначе никак. А у меня нет ни ножа, ни ножниц. Сумка телепалась-телепалась на боку, и они выпали. Что делать? И я зубами грызла эту мякоть. Перегрызла, забинтовала… Бинтую, а раненый: “Скорей, сестра. Я еще повоюю”. В горячке…”

…………………………………

“Мужчины разложат костер на остановке, трясут вшей, сушатся. А нам где? Побежим за какое-нибудь укрытие, там и раздеваемся. У меня был свитерочек вязаный, так вши сидели на каждом миллиметре, в каждой петельке. Посмотришь, затошнит. Вши бывают головные, платяные, лобковые… У меня были они все…”

………………………………….

“Под Макеевкой, в Донбассе, меня ранило, ранило в бедро. Влез вот такой осколочек, как камушек, сидит. Чувствую – кровь, я индивидуальный пакет сложила и туда. И дальше бегаю, перевязываю. Стыдно кому сказать, ранило девчонку, да куда – в ягодицу. В попу… В шестнадцать лет это стыдно кому-нибудь сказать. Неудобно признаться. Ну, и так я бегала, перевязывала, пока не потеряла сознание от потери крови. Полные сапоги натекло…”

“Приехал врач, сделали кардиограмму, и меня спрашивают:
- Вы когда перенесли инфаркт?
- Какой инфаркт?
- У вас все сердце в рубцах.
А эти рубцы, видно, с войны. Ты заходишь над целью, тебя всю трясет. Все тело покрывается дрожью, потому что внизу огонь: истребители стреляют, зенитки расстреливают… Летали мы в основном ночью. Какое-то время нас попробовали посылать на задания днем, но тут же отказались от этой затеи. Наши “По-2″ подстреливали из автомата… Делали до двенадцати вылетов за ночь. Я видела знаменитого летчика-аса Покрышкина, когда он прилетал из боевого полета. Это был крепкий мужчина, ему не двадцать лет и не двадцать три, как нам: пока самолет заправляли, техник успевал снять с него рубашку и выкрутить. С нее текло, как будто он под дождем побывал. Теперь можете легко себе представить, что творилось с нами. Прилетишь и не можешь даже из кабины выйти, нас вытаскивали. Не могли уже планшет нести, тянули по земле”.

………………………………

“Мы стремились… Мы не хотели, чтобы о нас говорили: “Ах, эти женщины!” И старались больше, чем мужчины, мы еще должны были доказать, что не хуже мужчин. А к нам долго было высокомерное, снисходительное отношение: “Навоюют эти бабы…”

“Три раза раненая и три раза контуженная. На войне кто о чем мечтал: кто домой вернуться, кто дойти до Берлина, а я об одном загадывала – дожить бы до дня рождения, чтобы мне исполнилось восемнадцать лет. Почему-то мне страшно было умереть раньше, не дожить даже до восемнадцати. Ходила я в брюках, в пилотке, всегда оборванная, потому что всегда на коленках ползешь, да еще под тяжестью раненого. Не верилось, что когда-нибудь можно будет встать и идти по земле, а не ползти. Это мечта была! Приехал как-то командир дивизии, увидел меня и спрашивает: “А что это у вас за подросток? Что вы его держите? Его бы надо послать учиться”.


…………………………………

“Наконец получили назначение. Привели меня к моему взводу… Солдаты смотрят: кто с насмешкой, кто со злом даже, а другой так передернет плечами – сразу все понятно. Когда командир батальона представил, что вот, мол, вам новый командир взвода, все сразу взвыли: “У-у-у-у…” Один даже сплюнул: “Тьфу!” А через год, когда мне вручали орден Красной Звезды, эти же ребята, кто остался в живых, меня на руках в мою землянку несли. Они мной гордились”.

…………………………………

“Мы его хоронили… Он лежал на плащ-палатке, его только-только убило. Немцы нас обстреливают. Надо хоронить быстро… Прямо сейчас… Нашли старые березы, выбрали ту, которая поодаль от старого дуба стояла. Самая большая. Возле нее… Я старалась запомнить, чтобы вернуться и найти потом это место. Тут деревня кончается, тут развилка… Но как запомнить? Как запомнить, если одна береза на наших глазах уже горит… Как? Стали прощаться… Мне говорят: “Ты – первая!” У меня сердце подскочило, я поняла… Что… Всем, оказывается, известно о моей любви. Все знают… Мысль ударила: может, и он знал? Вот… Он лежит… Сейчас его опустят в землю… Зароют. Накроют песком… Но я страшно обрадовалась этой мысли, что, может, он тоже знал. А вдруг и я ему нравилась? Как будто он живой и что-то мне сейчас ответит… Вспомнила, как на Новый год он подарил мне немецкую шоколадку. Я ее месяц не ела, в кармане носила. Сейчас до меня это не доходит, я всю жизнь вспоминаю… Этот момент… Бомбы летят… Он… Лежит на плащ-палатке… Этот момент… А я радуюсь… Стою и про себя улыбаюсь. Ненормальная. Я радуюсь, что он, может быть, знал о моей любви… Подошла и его поцеловала. Никогда до этого не целовала мужчину… Это был первый…”

“Как нас встретила Родина? Без рыданий не могу… Сорок лет прошло, а до сих пор щеки горят.  Провожает меня парень с танцев, мне вдруг плохо-плохо, сердце затарахтит. Иду-иду и сяду в сугроб. “Что с тобой?” – “Да ничего. Натанцевалась”. А это – мои два ранения… Это – война… А надо учиться быть нежной. Быть слабой и хрупкой, а ноги в сапогах разносились – сороковой размер. Непривычно, чтобы кто-то меня обнял. Привыкла сама отвечать за себя. Ласковых слов ждала, но их не понимала. Они мне, как детские. На фронте среди мужчин – крепкий русский мат. К нему привыкла. Подруга меня учила, она в библиотеке работала: “Читай стихи. Есенина читай”.

…………………………………

“Ноги пропали… Ноги отрезали… Спасали меня там же, в лесу… Операция была в самых примитивных условиях. Положили на стол оперировать, и даже йода не было, простой пилой пилили ноги, обе ноги… Положили на стол, и нет йода. За шесть километров в другой партизанский отряд поехали за йодом, а я лежу на столе. Без наркоза. Без… Вместо наркоза – бутылка самогонки. Ничего не было, кроме обычной пилы… Столярной… У нас был хирург, он сам тоже без ног, он говорил обо мне, это другие врачи передали: “Я преклоняюсь перед ней. Я столько мужчин оперировал, но таких не видел. Не вскрикнет”. Я держалась… Я привыкла быть на людях сильной…”

……………………………………..

Подбежав к машине, открыла дверку и стала докладывать:
- Товарищ генерал, по вашему приказанию…
Услышала:
- Отставить…
Вытянулась по стойке “смирно”. Генерал даже не повернулся ко мне, а через стекло машины смотрит на дорогу. Нервничает и часто посматривает на часы. Я стою. Он обращается к своему ординарцу:
- Где же тот командир саперов?
Я снова попыталась доложить:
- Товарищ генерал…
Он наконец повернулся ко мне и с досадой:
- На черта ты мне нужна!
Я все поняла и чуть не расхохоталась. Тогда его ординарец первый догадался:
- Товарищ генерал, а может, она и есть командир саперов?
Генерал уставился на меня:
- Ты кто?
- Командир саперного взвода, товарищ генерал.
- Ты – командир взвода? – возмутился он.
- Так точно, товарищ генерал!
- Это твои саперы работают?
- Так точно, товарищ генерал!
- Заладила: генерал, генерал…
Вылез из машины, прошел несколько шагов вперед, затем вернулся ко мне. Постоял, смерил глазами. И к своему ординарцу:

- Видал?

……………………………………….

“Муж был старшим машинистом, а я машинистом. Четыре года в теплушке ездили, и сын вместе с нами. Он у меня за всю войну даже кошку не видел. Когда поймал под Киевом кошку, наш состав страшно бомбили, налетело пять самолетов, а он обнял ее: “Кисанька милая, как я рад, что я тебя увидел. Я не вижу никого, ну, посиди со мной. Дай я тебя поцелую”. Ребенок… У ребенка все должно быть детское… Он засыпал со словами: “Мамочка, у нас есть кошка. У нас теперь настоящий дом”.

“Лежит на траве Аня Кабурова… Наша связистка. Она умирает – пуля попала в сердце. В это время над нами пролетает клин журавлей. Все подняли головы к небу, и она открыла глаза. Посмотрела: “Как жаль, девочки”. Потом помолчала и улыбнулась нам: “Девочки, неужели я умру?” В это время бежит наш почтальон, наша Клава, она кричит: “Не умирай! Не умирай! Тебе письмо из дома…” Аня не закрывает глаза, она ждет… Наша Клава села возле нее, распечатала конверт. Письмо от мамы: “Дорогая моя, любимая доченька…” Возле меня стоит врач, он говорит: “Это – чудо. Чудо!! Она живет вопреки всем законам медицины…” Дочитали письмо… И только тогда Аня закрыла глаза…”

…………………………………

“Пробыла я у него один день, второй и решаю: “Иди в штаб и докладывай. Я с тобой здесь останусь”. Он пошел к начальству, а я не дышу: ну, как скажут, чтобы в двадцать четыре часа ноги ее не было? Это же фронт, это понятно. И вдруг вижу – идет в землянку начальство: майор, полковник. Здороваются за руку все. Потом, конечно, сели мы в землянке, выпили, и каждый сказал свое слово, что жена нашла мужа в траншее, это же настоящая жена, документы есть. Это же такая женщина! Дайте посмотреть на такую женщину! Они такие слова говорили, они все плакали. Я тот вечер всю жизнь вспоминаю… Что у меня еще осталось? Зачислили санитаркой. Ходила с ним в разведку. Бьет миномет, вижу – упал. Думаю: убитый или раненый? Бегу туда, а миномет бьет, и командир кричит: “Куда ты прешь, чертова баба!!” Подползу – живой… Живой!”

…………………………………

“Два года назад гостил у меня наш начальник штаба Иван Михайлович Гринько. Он уже давно на пенсии. За этим же столом сидел. Я тоже пирогов напекла. Беседуют они с мужем, вспоминают… О девчонках наших заговорили… А я как зареву: “Почет, говорите, уважение. А девчонки-то почти все одинокие. Незамужние. Живут в коммуналках. Кто их пожалел? Защитил? Куда вы подевались все после войны? Предатели!!” Одним словом, праздничное настроение я им испортила… Начальник штаба вот на твоем месте сидел. “Ты мне покажи, – стучал кулаком по столу, – кто тебя обижал. Ты мне его только покажи!” Прощения просил: “Валя, я ничего тебе не могу сказать, кроме слез”.

………………………………..

“Я до Берлина с армией дошла… Вернулась в свою деревню с двумя орденами Славы и медалями. Пожила три дня, а на четвертый мама поднимает меня с постели и говорит: “Доченька, я тебе собрала узелок. Уходи… Уходи… У тебя еще две младших сестры растут. Кто их замуж возьмет? Все знают, что ты четыре года была на фронте, с мужчинами… ” Не трогайте мою душу. Напишите, как другие, о моих наградах…”

………………………………..

“Под Сталинградом… Тащу я двух раненых. Одного протащу – оставляю, потом – другого. И так тяну их по очереди, потому что очень тяжелые раненые, их нельзя оставлять, у обоих, как это проще объяснить, высоко отбиты ноги, они истекают кровью. Тут минута дорога, каждая минута. И вдруг, когда я подальше от боя отползла, меньше стало дыма, вдруг я обнаруживаю, что тащу одного нашего танкиста и одного немца… Я была в ужасе: там наши гибнут, а я немца спасаю. Я была в панике… Там, в дыму, не разобралась… Вижу: человек умирает, человек кричит… А-а-а… Они оба обгоревшие, черные. Одинаковые. А тут я разглядела: чужой медальон, чужие часы, все чужое. Эта форма проклятая. И что теперь? Тяну нашего раненого и думаю: “Возвращаться за немцем или нет?” Я понимала, что если я его оставлю, то он скоро умрет. От потери крови… И я поползла за ним. Я продолжала тащить их обоих… Это же Сталинград… Самые страшные бои. Самые-самые. Моя ты бриллиантовая… Не может быть одно сердце для ненависти, а второе – для любви. У человека оно одно”.

“Кончилась война, они оказались страшно незащищенными. Вот моя жена. Она – умная женщина, и она к военным девушкам плохо относится. Считает, что они ехали на войну за женихами, что все крутили там романы. Хотя на самом деле, у нас же искренний разговор, это чаще всего были честные девчонки. Чистые. Но после войны… После грязи, после вшей, после смертей… Хотелось чего-то красивого. Яркого. Красивых женщин… У меня был друг, его на фронте любила одна прекрасная, как я сейчас понимаю, девушка. Медсестра. Но он на ней не женился, демобилизовался и нашел себе другую, посмазливее. И он несчастлив со своей женой. Теперь вспоминает ту, свою военную любовь, она ему была бы другом. А после фронта он жениться на ней не захотел, потому что четыре года видел ее только в стоптанных сапогах и мужском ватнике. Мы старались забыть войну. И девчонок своих тоже забыли…”

…………………………………..

“Моя подруга… Не буду называть ее фамилии, вдруг обидится… Военфельдшер… Трижды ранена. Кончилась война, поступила в медицинский институт. Никого из родных она не нашла, все погибли. Страшно бедствовала, мыла по ночам подъезды, чтобы прокормиться. Но никому не признавалась, что инвалид войны и имеет льготы, все документы порвала. Я спрашиваю: “Зачем ты порвала?” Она плачет: “А кто бы меня замуж взял?” – “Ну, что же, – говорю, – правильно сделала”. Еще громче плачет: “Мне бы эти бумажки теперь пригодились. Болею тяжело”. Представляете? Плачет.”

…………………………………….

“Мы поехали в Кинешму, это Ивановская область, к его родителям. Я ехала героиней, я никогда не думала, что так можно встретить фронтовую девушку. Мы же столько прошли, столько спасли матерям детей, женам мужей. И вдруг… Я узнала оскорбление, я услышала обидные слова. До этого же кроме как: “сестричка родная”, “сестричка дорогая”, ничего другого не слышала… Сели вечером пить чай, мать отвела сына на кухню и плачет: “На ком ты женился? На фронтовой… У тебя же две младшие сестры. Кто их теперь замуж возьмет?” И сейчас, когда об этом вспоминаю, плакать хочется. Представляете: привезла я пластиночку, очень любила ее. Там были такие слова: и тебе положено по праву в самых модных туфельках ходить… Это о фронтовой девушке. Я ее поставила, старшая сестра подошла и на моих глазах разбила, мол, у вас нет никаких прав. Они уничтожили все мои фронтовые фотографии… Хватило нам, фронтовым девчонкам. И после войны досталось, после войны у нас была еще одна война. Тоже страшная. Как-то мужчины оставили нас. Не прикрыли. На фронте по-другому было”.

……………………………………

“Первая медаль “За отвагу”… Начался бой. Огонь шквальный. Солдаты залегли. Команда: “Вперед! За Родину!”, а они лежат. Опять команда, опять лежат. Я сняла шапку, чтобы видели: девчонка поднялась… И они все встали, и мы пошли в бой…”